Неточные совпадения
И сам домик обветшал немного, глядел небрежно, нечисто, как небритый и немытый человек. Краска слезла, дождевые
трубы местами изломались: оттого на дворе стояли лужи грязи, через которые, как прежде, брошена была узенькая доска. Когда кто
войдет в калитку, старая арапка не скачет бодро на цепи, а хрипло и лениво лает, не вылезая из конуры.
Наконец, слава Богу,
вошли почти
в город. Вот подходим к пристани, к доку, видим уже
трубу нашей шкуны; китайские ялики снуют взад и вперед.
В куче судов видны клиппера, поодаль стоит, закрытый излучиной, маленький, двадцатишестипушечный английский фрегат «Spartan», еще далее французские и английские пароходы. На зданиях развеваются флаги европейских наций, обозначая консульские дома.
Сначала содержание было довольно строго,
в девять часов вечера при последнем звуке вестовой
трубы солдат
входил в комнату, тушил свечу и запирал дверь на замок.
Вот зазвонили дворцовые колокола, затрубили
трубы, и Иван Васильевич с благосклонным, приветливым лицом
вошел в палату
в сопровождении чудовского архимандрита, Левкия, Василия Грязного, Алексея Басманова, Бориса Годунова и Малюты Скуратова.
Шепот, раздавшийся по дворне между придворными, был внезапно прерван звуками
труб и звоном колоколов.
В палату
вошли, предшествуемые шестью стольниками, посланные Ермака, а за ними Максим и Никита Строгоновы с дядею их Семеном. Позади несли дорогие меха, разные странные утвари и множество необыкновенного, еще не виданного оружия.
Когда я
вошел на «Интеграл» — все уже были
в сборе, все на местах, все соты гигантского, стеклянного улья были полны. Сквозь стекло палуб — крошечные муравьиные люди внизу — возле телеграфов, динамо, трансформаторов, альтиметров, вентилей, стрелок, двигателей, помп,
труб.
В кают-компании — какие-то над таблицами и инструментами — вероятно, командированные Научным Бюро. И возле них — Второй Строитель с двумя своими помощниками.
Ночь была темная, и только освещали улицу огоньки, светившиеся кое-где
в окнах. Фабрика темнела черным остовом, а высокая железная
труба походила на корабельную мачту. Издали еще волчьим глазом глянул Ермошкин кабак: у его двери горела лампа с зеркальным рефлектором. Темные фигуры
входили и выходили, а
в открывшуюся дверь вырывалась смешанная струя пьяного галденья.
Некоторые утверждали, что Суворов заставил французов выйти из краковского замка той же подземной
трубой для стока нечистот, которою они
вошли туда. Даже Екатерина II
в одном из своих писем 1795 года упоминает про это обстоятельство, хотя по давности времени несколько его перепутывает и вместо Шуази говорит про Дюмурье. Это следует принять за чистую выдумку, одну из многих, народившихся впоследствии, — говорит биограф Суворова А. Петрушевский.
Однако, когда
в передней послышалось звяканье полициймейстерской сабли, она не могла не вздрогнуть. Так вздрагивает старый боевой конь, заслышав призывной звук
трубы. Надо сказать, впрочем, что к Надежде Петровне всякий и во всякое время мог
входить без доклада и требовать себе водки и закусить.
— Уж не сам ли король королей тут живет!» Десять башен поставь рядом, разве выйдет такой дом: посмотришь на
трубы, шапка валится, а
войдешь в него — запутаешься, как
в незнакомом лесу.
Вскоре зазвонили дворцовые колокола, затрубили
трубы и Иоанн
вошел в палату вместе с чудовским архимандритом Левкием, Василием Грязным, Алексеем Басмановым, Афанасием Вяземским, Борисом Годуновым и Малютой Скуратовым.
Труба за сценой. Юнкера и офицеры разбегаются. Николка ударяет винтовкой
в ящик с выключателями и убегает. Гаснет свет. Алексей у печки рвет бумаги, сжигает их. Долгая пауза.
Входит Максим.
Трубы и дворцовые колокола. Рынды
входят и становятся у престола; потом бояре; потом стряпчие с царской стряпней; потом ближние бояре; потом сам царь Борис,
в полном облачении, с державой и скипетром. За ним царевич Федор. Борис всходит на подножие престола.
Длинный двор кончился, и Борис
вошел в темные сени. Заскрипела дверь на блоке, пахнуло кухней и самоварным дымом, послышались резкие голоса. Проходя из сеней через кухню, Борис видел только темный дым, веревку с развешанным бельем и самоварную
трубу, сквозь щели которой сыпались золотые искры.
Наймит Харько сам слыхал не один раз, как после того
в местечке разносился звук
трубы, да такой звонкий, жалобный и протяжный… Это служка из школы на прощание трубит вдогонку своему бедному брату, между тем как другие надевают
в передней «патынки» (потому что
в школу
входят в одних чулках) и тихо расходятся по домам.
В это время Регана, которую, очевидно, отравила Гонерила, корчится от боли. Трубят
в трубы, и
входит Эдгар
в забрале, скрывающем его лицо, и, не называя себя, вызывает Эдмунда. Эдгар ругает Эдмунда, Эдмунд обращает на голову Эдгара все его ругательства. Они дерутся, и Эдмунд падает. Гонерила
в отчаянии.
Ровно
в половине двенадцатого часа граф Тощий
вошел ко мне
в залу. Он был
в бархатных сапогах и ступал ногами, как бревнами. Его поддерживал под руку старик лакей. Граф дико блуждал по сторонам глазами, как бы что-то жевал и имел
в руке слуховую
трубу. Голова его была гола, как колено. Его сопровождал городовой Мухолов.
Подгулявший старшина хочет что-то сказать, но не может. Он неопределенно шевелит пальцами, пучит глаза и надувает свои красные опухшие щеки с такой силой, как будто берет самую высокую ноту на большой
трубе. Писарь, маленький, куцый человек с красным носиком и
в жокейском картузе, придает своему лицу энергическое выражение и
входит в толпу.